Недопустимое расточительство: апельсины на свалке в то время, как миллионы голодны
«Апельсины целыми вагонами ссыпают на землю. Люди едут за несколько миль, чтобы подобрать выброшенные фрукты, но это совершенно недопустимо! Кто же будет платить за апельсины по двадцать центов дюжина, если можно съездить за город и получить их даром? И апельсинные горы заливают керосином из шланга, а те, кто это делает, ненавидят самих себя за такое преступление, ненавидят людей, которые приезжают подбирать фрукты. Миллионы голодных нуждаются во фруктах, а золотистые горы поливают керосином.
И над страной встает запах гниения.
Жгите кофе в пароходных топках. Жгите кукурузу вместо дров — она горит жарко. Сбрасывайте картофель в реки и ставьте охрану вдоль берега, не то голодные все выловят. Режьте свиней и зарывайте туши в землю, и пусть земля пропитается гнилью.
Это преступление, которому нет имени. Это горе, которое не измерить никакими слезами. Это поражение, которое повергает в прах все наши успехи. Плодородная земля, прямые ряды деревьев, крепкие стволы и сочные фрукты. А дети, умирающие от пеллагры, должны умереть, потому что апельсины не приносят прибыли. И следователи должны выдавать справки: смерть в результате недоедания, потому что пища должна гнить, потому что ее гноят намеренно.
Люди приходят с сетями вылавливать картофель из реки, но охрана гонит их прочь; они приезжают в дребезжащих автомобилях за выброшенными апельсинами, но керосин уже сделал свое дело. И они стоят в оцепенении и смотрят на проплывающий мимо картофель, слышат визг свиней, которых режут и засыпают известью в канавах, смотрят на апельсинные горы, по которым съезжают вниз оползни зловонной жижи; и в глазах людей поражение; в глазах голодных зреет гнев. В душах людей наливаются и зреют гроздья гнева — тяжелые гроздья, и дозревать им теперь уже недолго».
Джон Стейнбек, «Гроздья гнева». 1939 г.
В романе описывается период Великой депрессии в США 1930-х годов. Мировой экономический кризис обнажил одно из основных противоречий капитализма: присвоение общественного труда частными лицами и порожденные этим кризисы перепроизводства.
На первый взгляд, ситуация уничтожения собственной продукции абсурдна, особенно в тяжёлые времена, когда люди сидят без работы и их семьи голодают. Во времена феодализма или рабства проблемы с продовольствием возникали вследствие природных или социальных катастроф: засухи, наводнения, эпидемии и войны. При капитализме частой проблемой является перепроизводство товаров. Конечно, в период расцвета капитализма конкуренция вела к снижению цен, разоряя одних и делая крупнее и сильнее других. Эпоха транснациональных корпораций, в которую нам пришлось жить, – это результат той долгой конкурентной борьбы. Ныне цены на многие товары диктуются монополиями, и государство с его антимонопольной службой ничего не может с этим сделать, и, конечно же, не хочет делать. Ведь оно всего лишь инструмент правящего класса – тех же корпораций. Иногда оно может выступить регулятором и несколько смягчить хищнические требования корпораций, пытаясь отсрочить социальный взрыв в обществе. Но капитал должен самовозрастать, и наступление на права наёмных работников не останавливается ни на минуту. Мечты же либертарианцев о свободной конкуренции невозможны и утопичны точно так же, как желание взрослых людей снова стать детьми. Это пройденный этап, и к нему невозможно вернуться без деградации всей человеческой цивилизации, к которой могут привести крупномасштабные войны или другие бедствия, способные отбросить человечество в развитии на несколько веков назад.
Из-за монополизации и саморазрушения рыночных принципов излишек продукции становится проблемой для производителей. Недостаток же, то есть дефицит, наоборот, способен принести дополнительные прибыли, отклоняя цену товаров от себестоимости в большую сторону. Поэтому с точки зрения капитала (прибыли) часть товаров (часть труда) выгоднее просто уничтожить.
Наемные работники, действительно производящие и потребляющие продукты, не могут получить их по цене ниже себестоимости. Хотя именно так в теории должен реагировать рынок при затоваренности. Но тогда капиталистам придётся доплачивать за продукцию из своей прибыли, которая является неоплаченным трудом рабочих. Разница между ценой труда и созданной им стоимостью выравнивается, показывая нам, что заработная плата – совсем не то, чем она нам представляется изначально.
Приведём пример ситуации, когда труд и результаты труда принадлежат одному и тому же субъекту, и как решается описанное выше противоречие капитализма: если на вашем участке вдруг вырастет в два раза больше овощей, вы будете только в плюсе. Так как здесь нет места прибыли и эксплуатации. Точно так же, если производство принадлежит обществу, то ему не нужна прибыль, ему нужны продукты этого производства. Таким образом преодолевается товарность и кризисы перепроизводства. Но это уже не капитализм, здесь нет места капиталу.
«Ребята, не сочтя за труд, скажите, как его зовут?, – Со! (та-та-та-та-та-та) Ци! (та-та-та-та-та-та) А! (та-та-та-та-та-та) Лизм! (та-та-та-та-та-та) Социализм!».
Поздняя эпоха монополистического капитализма, когда все средства производства переходят в руки корпораций, порождает дефицит, позволяющий извлекать дополнительную прибыль в условиях тенденции к уменьшению нормы прибыли. Новые технологии повышают производительность труда, давая всё больше предпосылок для кризиса перепроизводства. Ещё неизвестно, какие технологии лежат на полках, ожидая своего часа, и дождутся ли при капиталистической экономике, которой и так приходится уничтожать излишки?
Капитализм сам загоняет себя в тупик противоречий. Корпорации волей-неволей создают производительные силы социализма. Остаётся сменить частного владельца корпораций на общественного, чтобы привести отжившие производственные отношения в соответствие с высоко развитым производительными силами. Выход из нищеты, голода и бесправия есть, и выход этот – социализм.
Қызыл Отау / Красная Юрта