П. Л. Капица и Г. А. Гамов: два показательных примера советских учёных.

Международная наука на заре науки советской.

После Первой мировой и Гражданской войн РСФСР, а затем СССР, почти оказались в изоляции от остального мира. Чтобы оживить экономику, власти искали внешние каналы сотрудничества и в 1921 году запустили НЭП, надеясь поднять уровень жизни и прорвать торговую блокаду. В научной сфере большевики поддерживали поездки исследователей за рубеж, чтобы налаживать контакты с коллегами из капиталистических стран. В этой волне молодого Петра Капицу вместе со спецкомиссией направили в долгосрочную командировку в Великобританию.

Западные учёные в целом относились к советским коллегам прохладно, хотя уважали представителей дореволюционной школы. Капица к тому моменту печатался в Российском физическом журнале и получил рекомендацию от Абрама Иоффе. Это позволило ему попасть в Кавендишскую лабораторию Кембриджского института, где он начал работать под руководством Эрнеста Резерфорда.

Работа П. Л.Капицы в Кембридже.

Поначалу молодому советскому физику было непросто встроиться в коллектив Кембриджа, но со временем Резерфорд оценил и его характер, и научную хватку. Постепенно Капица завоевал доверие наставника, а через него — и большинства кембриджских коллег, включая американского физика Роберта Вуда.
Пользуясь авторитетом в британской научной среде, Капица продвигал статьи советских физиков в журнале Кембриджского университета. Так вышли работы Н. Семенова, Я. Френкеля и начинающего Г. Гамова — сам того не предполагая, Капица заметно повлиял на дальнейший путь последнего. Его опыт жизни за рубежом и редкие поездки домой вдохновляли Гамова, который мечтал работать в европейских лабораториях и при этом сохранять связь с родиной.
Публикации советских авторов укрепляли позиции отечественной науки и помогали АН СССР, пытавшейся возобновить книгообмен с Западом. Это совпадало с интересами правительства, поэтому командировку Капицы продлевали, хотя при каждом его визите домой просили остаться.
В Великобритании Капица заслужил признание британских физиков, звание профессора-исследователя Лондонского королевского общества и расположение правительства. В лаборатории Резерфорда он изучал альфа-частицы и влияние магнитных полей на элементарные частицы, что привело к формулировке закона Капицы в конце 1920-х.
Увидев потенциал учёного, британские власти в 1930 году начали строить для него отдельную лабораторию и дали такую оценку:

«Профессор Капица, …, является признанным мастером в специальных областях, для исследования которых была построена лаборатория».
(с) С. Болдуин, The Times 4 Feb.1933.

Выезд П .Л. Капицы и новые принципы советской науки.

Параллельно в СССР завершалась коллективизация, и 17-й съезд ВКП(б) в 1934 году поставил цель за пятилетку вывести страну в число европейских лидеров и обеспечить технологическую самостоятельность. Это требовало, чтобы советские учёные трудились прежде всего на благо социалистического государства. Когда Пётр Капица приехал в 1934-м, ему сообщили, что продления визы не будет: дальше работать нужно в СССР. Взамен ему предоставили собственный институт, созданный в том же году, а позже туда перевезли купленную правительством его британскую лабораторию.

Мифологизация и демонизация СССР. Развенчание мифов.

Источники по-разному описывают реакцию Капицы на решение властей: от намерений бросить физику до разговоров о суицидальных мыслях. Подобные сюжеты часто пересыпаны ярлыками — и в адрес советского государства, и в адрес академиков АН СССР. Чтобы разобраться, стоит вспомнить, как к Капице относились в Великобритании, как власти регулировали зарубежные поездки и как выглядела практика таких командировок в конце 1920-х — начале 1930-х.
Почти каждое западное «буржуазное» описание акцентирует одиночество, в котором якобы оказался Капица в 1934 году. Например:

«Без лаборатории, без любимой работы, так грубо прерванной, без учеников, без семьи, без Резерфорда, который всегда поддерживал его и к которому он был душевно привязан. Один на один с государством, причем государством тоталитарным и жестоким. И при полном почти отсутствии поддержки академической среды. Даже друзья-физики не понимали его отчаяния и обиды».
(с) П. Рубинин. «Свободный человек в несвободной стране».

Как уже отмечалось, Капице выделили собственный физический институт, куда доставили выкупленную лабораторию, так что тезис Рубинина не совпадает с фактами. К тому же образ «жестокого» государства не подтверждается хотя бы тем, что жена Капицы смогла выехать к детям и вернуть их в СССР: при действительно репрессивном подходе это могли бы запретить, оставив детей у Резерфорда. Зато холодное отношение коллег-физиков действительно ощущалось.
В своем дневнике Капица оставил интересную для нас запись:

«Главное, в чем трагедия, которую я так близко принимаю к сердцу, это в том, что роль науки в стране недооценена. Союз без науки жить не может. Долг всякого ученого, сочувственно относящегося к социалистическому строительству, - стараться найти для науки место в современной жизни и доказать ее необходимость. Но неправильно ждать, пока кто-то придет и все для тебя устроит. Свое место в стране должны создать себе сами ученые, а не ждать, пока кто-то придет и все для них сделает».
22 марта 1935 года.

Из дневника и биографии видно, что, вернувшись, Капица ощущал собственную исключительность. После завершения командировки ему дали всё: институт, перевозку британской лаборатории, жильё и машину. Государство старалось удовлетворить его запросы и вернуть к исследовательской работе. Но Капицу раздражал тон, с которым его вынудили остаться и трудиться на социалистический проект: он ведь профессор кембриджский, ученик и друг Эрнеста Резерфорда. Как его могут ограничивать в поездках? Он мог считать, что власти неверно понимают его готовность работать на «социалистическое строительство», но предпочитают видеть его в Англии, без ежедневных забот советской системы.
Это подтверждает и его отношение к советским коллегам:

«Никто не может здесь поверить, что все, чего я хочу, - это просто хорошего, доверчивого отношения к себе. Никто не может поверить, что я действительно желаю помочь в организации науки. Трагедия моего положения <в том>, что уже три месяца я хочу заставить людей понять, чего я хочу, и до сих пор ко мне недоверчиво-снисходительное отношение. Я чувствую себя каким-то Дон Кихотом. Я заступаюсь за какую-то Дульцинею-науку, и все надо мной потешаются».
1934 год.

«Товарищи-ученые так возмутились, что были, хотя бы на словах, сделаны попытки поставить мою работу в условия, которые попросту надо было считать нормальными, что без стеснения возмущаются: “Если бы нам то же сделали, то мы не то еще сделаем, что Капица” Помимо зависти, подозрений и всего прочего, атмосфера создалась невозможная и прямо жуткая. Ученые здешние определенно недоброжелательно относятся к моему переезду сюда. Дескать, там он на пуховых перинах катался, пока мы тут терпели разные лишения, а теперь приехал и генералом будет».
9 апреля 1935 года.

Получая серьёзную материальную поддержку, Капица перенёс фокус недовольства с правительства на систему в целом и на коллег, из-за чего отношения обострились. Его избегали и прежние друзья, и новые советские учёные. Многие физики искренне не понимали, что именно его раздражает, кроме временного отсутствия лаборатории.
После открытия института Капицы в 1937 году он стал менее резок, а с избранием полноправным членом АН СССР и вовсе оставил прежние обиды, полностью вернувшись к отечественной науке. В 1938 году он публикует работу о сверхтекучести жидкого гелия, а в 1943 подключается к советскому атомному проекту.
При этом биография Г. А. Гамова сложилась иначе: вдохновившись примером Капицы, он стремился сочетать международную работу и связь с родиной, но позже выбрал эмиграцию. Обе истории показывают, как поиск баланса между глобальным сотрудничеством и внутренними задачами определял судьбы советских учёных.